Новогоднее кино в Шведском стиле

Культура
12:09 02 января 2018
94

Вчера, практически сегодня состоялось, стыдно признаться, лишь первое мое знакомство с Бергманом. Так вот, Фанни и Александр — это одно из самых глубоких и проникновенных кино о страдании, жестокости, безысходности, безумии, власти, ханжестве, религии, любви, радости, прощении, творчестве, волшебстве и смерти.

То, что мы воспринимаем мир семьи Экдаль сквозь призму детского восприятия, создает неповторимую атмосферу фантазии — словно приоткрываются двери волшебной страны, словно мы становимся частью феерии, колдовского и очень притягательного карнавала. Мир театра, кукольного и шекспировского, мир мистицизма тесно вплетен в реальность: как в реальность счастливого детства, в котором непременно должно присутствовать страшное и необъяснимое, тайна и уверенность, что старый стул с облупившейся краской принадлежал принцессе, жившей четыре тысячи лет назад и откопанный разбойниками; так и в реальность взрослых, слишком часто меняющих маски или, как в случае с епископом, всю жизнь носивших одну, примерзшую намертво.

Епископ в холодной личине поборника нравственности и аскезы становится отчимом для Фанни и Александра; с рвением инквизитора, сжигающего ведьм на костре, он принимается наказывать детей за малейший проступок — наказывать лишением свободы, а иногда и насилием. Как Бергман умеет поделиться со зрителем ненавистью — даже страшно становится! Я спросила у подруги в особенно напряженный момент: будь она на месте героини и будь у нее в руке пистолет, выстрелила бы? — Не задумываясь! Не задумываясь выстрелила бы. Но ничто в подобном фильме не может восприниматься однозначно, рядом с ненавистью в душе начинает зреть осознание природы жестокости епископа, его слабость и страх перед Александром, взращенные на ревности и непонимании впечатлительного мальчика, мыслящего творческими категориями.

Выдумки о привидениях и дочерях епископа, якобы доведенных до отчаяния и смерти своим отцом — выдумки столь правдивые в координатах больного воображения ребенка, им поневоле начинаешь верить — что это, как не реакция на мрачную атмосферу дома и суровое обращение отчима? А ответная злость епископа разве не похожа на обиду человека, оскорбленного в лучших чувствах? Порой образ злого гения отступает на двадцатый план и перед нами появляется совсем другой — простоватый, даже наивный человечек, точно знающий, как нужно поступать, и живущий в соответствии со своими догмами, человечек, готовый сказать: «Я думал, меня все любят».

Мы видим, как Фанни и Александр дружно молятся, словно два ангелочка: «Умри, гад» — но это только маленькая трещина, предвестница пропасти, которая разверзнется в детской душе, небольшой огонек, готовящийся превратиться в адское пламя — пламя не воображаемое, реальное, разрушительное. Я говорю «адское» не для красного словца: полуженщина-полумужчина, гермафродит без бровей по имени Измаэль, воплотивший в жизнь самое очевидное и самое темное желание Александра, до дрожи похож на дьявола из «Страстей Христовых» Мэла Гибсона, а сама сверхъестественная встреча с ним — на многочисленные сцены продажи души сатане в различных окраинах кинематографа. Религия вошла в жизнь этих детей в извращенном варианте, и теперь стойкая ассоциация с ней вовсе не Рождество, а смерть, липко разлитая на их существование — сначала отцом, чье аккуратное присутствие зримо лишь Александру, а затем и епископом, являющимся то ли в роли совести, то ли трагических воспоминаний, то ли дьявольского огня, не потухшего и продолжающего сжигать мальчика изнутри. Христианство как чудо почти не представлено в фильме, чудеса случаются только за пределами религии и связаны с фокусом, мистерией.

Сюжет срывается в сказочную повесть: сцены прекрасного Рождества — смерть отца — злой отчим — чудесный побег в сундуке с помощью доброго дяди с бородой — смерть злодея — счастливый конец. А между этим — оголенный психологизм, тончайшие характеры и сбивающая с ног философия.
Человек должен быть прост, чтобы его можно было ругать и любить — такой чистой фразой подводится итог пятичасового полотна, и в самую эту секунду нужно отбросить мельчайшее воспоминание о ненависти и броситься в комичные и целительные сцены быта семьи Экдаль (несчастный, раздражительный супруг, срывающий злость на жене-юродивой, немецкой кроткой овечке, не просто терпящей, но и отчаянно любящей его; добродушный казанова зрелых лет, мать, жена и любовница которого мирно уживаются и встают на защиту друг друга) — сцены неистовой, почти балаганной радости от жизни.

Мало кто в кинематографе помимо Бергмана доходит до столь серьезного отношения к вечным вопросам, и мне немного совестно за попытку описать свои впечатления — попытку, прямо скажем, практически бессмысленную для тех, кто еще не погружался в этот омут, но необходимую лично мне, ибо другим способом привести мысли в порядок нет никакой возможности.


Вам может быть интересно